Argenta (serebro) wrote,
Argenta
serebro

бабушкины записи-5. Военное время.

Мне исполнилось 4 года, когда началась самая страшная, самая кровопролитная для народов СССР война, Отечественная. Каждая семья кого-то потеряла, а то и трех-четырех своих близких. Еще много лет после войны практически все семьи нашей родины оплакивали погибших. Но время стирает многие сердечные раны и рубцы, когда уходят те из семьи, у кого есть собственная память о войне. И тогда те, кто не прикоснулся лично к этой трагедии, могут помнить как события далекой истории: Первая Отечественная с Наполеоном, Первая мировая 1914 года и Вторая мировая Отечественная для нас война. Эта память живет в книгах, в мозгах тех, кто изучает историю. Привычно сострадая, сопереживая: 9 Мая на День Победы дети приглашают на встречу ветеранов, а их остается все меньше и меньше. В этом году 9 Мая ветеранов пригласили уже только на трибуну, ибо пройти маршем по Красной площади они уже не могли. Не только участники тех событий, но и дети войны уходят и уходят, а с ними и боль, и память. И потому в России, пострадавшей больше всех, появились неофашисты. А в 40-е – 50-е было невероятно даже представить, чтобы где-то в мире, тем более в России, появились фашистские свастики с гитлеровским приветствием.

Я хочу поделиться несколькими эпизодами из моего военного детства. Они настолько ярки в моей памяти, как будто это было вчера. Мне было всего 4 года, и я не сразу поняла, что значит «началась война». Мой детский ум еще не воспринимал беду, а если и воспринимал, то как чужую, как при аресте в 1937 и последующие годы. А вскоре я поняла, что это беда другая. Если при аресте никто не смел подойти с сочувствием к репрессированной семье, то здесь, наоборот, сбегались со всех сторон провожать уходящих на войну.

Когда пришел срок идти и моему отцу, это я помню, можно сказать, по минутам. Возле военкомата стояли машины, а вокруг них огромная толпа, все прощались, плакали, и, как ни странно, пели и плясали. А я держалась за руку папы и его не отпускала. Потом зачитали приказ, и началась посадка на грузовые машины. Я так плакала и просилась к отцу, что он взял меня на руки, и я тут же перестала плакать, и была такая счастливая, что до сих пор помню этот отцовский запах. Отец, видимо, попросил разрешения сводить меня в буфет, чтобы я перестала плакать, и купил мне гостинец. Скажу сразу, что это было пирожное, но долгие годы, лет десять, я не могла понять, что это было - такое сладкое, пышное, розово-белое, очень вкусное. Увлекшись угощением, я не сразу увидела папу на грузовике, который уже трогался, и мы побежали за машинами, плача, рыдая, и все больше отставая. Только лет десять спустя я поняла, чт́о отец мне купил, так как ни до войны, ни после пирожных не стряпали и не продавали.

Но это была не последняя моя встреча с отцом. В Миассе, куда их увезли, часть сразу отправили на фронт, а другую часть, мужчин, которых нужно было проверять на благонадежность, загнали в так называемый «трудовой лагерь». Так как отец был хорошим бурильщиком, его начальник имел право наложить бронь, но отец сам от нее отказался, мотивируя тем, что он эстонец и его на фронт не возьмут. А в трудовом лагере, при работе с утра до ночи, их даже не кормили, то есть они сами в лесу находили, чем подкрепиться. Была очень высокая смертность. Каким-то образом отец подал о себе весточку, а мама уже в это время работала на шахте, как и все женщины, у которых забрали мужей. Выходных у них почти не было, и оказывать помощь должна была бабушка (ей в то время было 46 лет). Я в свое время спросила у мамы, почему бабушка не работала во время войны, тем более что меня водили в садик. Мама отвечала, что тогда бы и мы, и отец умерли с голода. Как рассказывала мама, отец знал, что будет война.

Он хорошо зарабатывал, а сверх зарплаты хорошим работникам давали «золотые боны», которые можно было отоварить продуктами или вещами. Отец, как про запас, на черный день, брал только те продукты, которые долго хранились, например, чай. Так у нас набралось несколько ящиков плиточного чая, который очень хорошо обменивался на любые продукты. Особенно татары (их было очень много) с удовольствием за чай отдавали хлеб, молоко и другое. Был запас разных круп, лапши, муки, но все это кончилось в первые же месяцы войны. А чай – это своеобразная валюта, которая очень поддержала нашу семью в течение всей войны и спасла от голода самого отца. Меняли чай на хлеб, сушили, толкли и три километра лесом несли мешочек сухарей, или на ходу вскакивали на ступеньки поезда и ехали до Миасса, а там лесом добирались до лагеря. Это было очень опасно для жизни, но иного выхода не было.

Благонадежность отца была подтверждена, и через три месяца его взяли на фронт, но отпустили на сутки домой. Я очень хорошо помню этот день. Мама была на работе, бабушка тоже была где-то занята, и меня оставили соседке. Я в чем-то провинилась, меня поставили в угол. И в это время зашел отец. Я бросилась к нему, и тут он вытащил из кармана кусок сахара, весь в табачных крупинках. За три месяца я не видела ничего более сладкого. Это было самое сладкое угощение.
Tags: бабушка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments